- Это не займет у вас много времени, - терпеливо продолжил он, мы прикинули… неделя-другая, не больше.

- А почему бы вам не поехать самому?

Я держался предельно светски, под стать гостю. В его глазах промелькнула тень нетерпения.

- Будет гораздо лучше, если поедет кто-нибудь… э-э… близкий…к лошадям.

Мысленно я посмеялся над несколькими вариантами скабрезных ответов.

Руперту Хьюдж-Беккету они не доставили бы удовольствия. К тому же по неодобрительному тону, которым он произнес слово «лошади», я почувствовал, что поручение радует его так же мало, как и меня. Конечно, это дела не меняло, однако все же объясняло мою спонтанную неприязнь. Он старался держаться как можно дружелюбнее, но одно слово все-таки выдало его тщательно скрываемое высокомерие, не слишком часто приходилось сталкиваться с высокомерием, чтобы я не среагировал на него.

- Что, в Министерстве иностранных дел никто не умеет ездить верхом?

- Прошу прощения?

- Почему именно я? - В моем вопросе слышалось отчаяние, вызванное необходимостью сделать неприятный выбор. Почему я? Мне это не нужно. Убирайтесь. Найдите кого-нибудь другого. Оставьте меня в покое.

- Я счел, что вы подходите, так как у вас есть… э-э… статус, Хьюдж-Беккет слабо улыбнулся, будто в душе не соглашался с таким странным утверждением. - Ну и время, конечно, - добавил он.

Он угодил в самое больное место, подумал я, стараясь сохранить невозмутимое выражение. Сняв очки, я посмотрел сквозь них на свет, словно искал соринку, и вновь надел. Я всю жизнь пользовался этим приемом, чтобы затянуть паузу и дать себе время для раздумья.

Впервые я попробовал его лет в шесть, когда учитель на уроке арифметики стал спрашивать у меня, что я сделал с множимым.

Тогда я сорвал с носа серебристую оправу, делавшую меня похожим на сову, и, рассматривая внезапно расплывшееся лицо учителя, принялся лихорадочно подыскивая стает. Что такое множимое?