Они слушали очень внимательно и задавали обычные вопросы.
- А вы расскажете, как действует бомба, сэр?
- Когда-нибудь, - отвечал я.
- А атомная бомба? - Когда-нибудь.
- А водородная… кобальтовая… нейтронная бомба?
- Когда-нибудь.
Они никогда не спрашивали, как распространяются в эфире радиоволны что для меня лично было величайшей загадкой. Они спрашивали о разрушении, а не о созидании; о силе, а не о симметрии. Во всех этих главах отражался дух насилия, от рождения присущий каждому ребенку мужского пола. Я знал, о чем они думают, потому что и сам когда-то был таким. А иначе почему бы я в их годы проводил бесконечные часы на полигоне, упражняясь в стрельбе из кадетской винтовки, пока не довел свое мастерство до того, что попадал в мишень размером с ноготь с расстояния пятидесяти ярдов девять раз из десяти?
Странное, бессмысленное, утонченное искусство. Ведь я никогда не собирался стрелять по живым существам.
- А это правда, сэр, что вы на Олимпиаде выиграли медаль в соревнованиях по стрельбе? - спросил один из них.
- Нет, не правда.
- А что вы выиграли, сэр?
- Я хочу, чтобы вы сравнили скорость пули со скоростью известных вам движущихся предметов. Как вы думаете, может ли случиться, что вы будете лететь на самолете с той же скоростью, что и пуля, так, что, когда вы выглянете в окно, вам покажется, что пуля стоит на месте?
Урок продолжался. Они запомнят его на всю жизнь - благодаря винтовке. А без винтовки, чтобы там Дженкинс ни говорил, он бы мгновенно смешался с общим прахом учения, который они каждый день отрясают со своих ног в четыре часа пополудни, покидая стены школы. Мне часто кажется, что преподавание - это не только сообщение сведений, но и пробуждение образов. Именно то, что сообщаешь в форме шутки, они потом лучше всего отвечают на экзаменах.