Миллингтон велел мне следить за Дерри Уилфремом, если я опять увижу его на скачках, и посмотреть, с кем еще он будет разговаривать, чем я и занимался около месяца - до того дня, когда темно-синий костюм оказался распростертым на асфальте. За это время Уилфрем имел крупные разговоры примерно с десятком людей и, по-видимому, приносил им одни только дурные вести, потому что оставлял их потрясенными, дрожащими и с застывшим в глазах ужасом, - очевидно, ничего хорошего он им не сообщал. А так как у меня был хитроумный фотоаппарат, вмонтированный в бинокль (и еще один, в виде зажигалки), мы заполучили вполне узнаваемые портреты почти всех этих его ошеломленных собеседников, хотя опознать удалось пока меньше половины из них.

Люди Миллингтона продолжали этим заниматься. Миллингтон пришел к выводу, что Уилфрем - вымогатель, которого подсылают, чтобы выколачивать долги. Вообще наемный вымогатель, а не только человек Филмера. После того, первого случая я только однажды видел, как он разговаривал с Филмером, хотя из этого и не следовало, что таких разговоров больше не было. В Англии скачки обычно происходят каждый день не меньше чем на трех разных ипподромах, и иногда приходилось гадать, куда отправится каждый из тех, кто нас интересовал. К тому же Филмер ходил на скачки реже, чем Уилфрем, - самое большее два или три раза в неделю. Он имел долю во множестве лошадей и обычно ходил на те скачки, в которых участвовали они; где это будет, я каждое утро узнавал из спортивных газет.

Проблема с Филмером заключалась не в том, что он делал, а в том, как его на этом поймать. На первый, второй и даже третий взгляд он не совершал ничего плохого. Он покупал скаковых лошадей, отдавал их в тренинг, ездил смотреть, как они скачут, и переживал все радости владельца. Только понемногу, лет через десять после первого появления Филмера на скачках, люди начали удивленно поднимать брови, недоверчиво хмуриться и в недоумении поджимать губы.