Они были солидными, выражали сочувствие и готовность помочь мне. Я спросил, не оставил ли Гревил завещания или, что меня особенно интересовало, каких-либо просьб относительно похорон или кремации; если им об этом неизвестно, то не могли ли они подсказать, с кем бы мне посоветоваться, или я должен действовать по своему усмотрению.

В ответ раздалось характерное покашливание с последовавшим за этим обещанием справиться в картотеке и перезвонить, и, к моему удивлению, они свое обещание выполнили.

Мой брат действительно оставил завещание, которое они сами составили по его просьбе три года назад. Они не были уверены, являлось ли оно последним, но это единственное завещание, которое у них было. Они просмотрели его. Гревил, педантично заявили они, не выразил никакой просьбы относительно того, как поступить с его останками.

- Значит, мне… я могу решать сам?

- Разумеется, - ответили мне. - Вы являетесь единственным исполнителем завещания вашего брата. Так что вы обязаны принимать решения.

«Проклятие», - подумал я и попросил назвать имена тех, в пользу кого составлено завещание, чтобы я мог известить их о смерти и пригласить на похороны.

После некоторого замешательства они ответили, что не дают такую информацию по телефону. Не мог бы я приехать к ним в офис? Это недалеко, возле Темпла.

- У меня сломана лодыжка, - извиняющимся тоном сказал я. - Мне стоит невероятных усилий даже перейти через комнату.

- Ой-ой-ой, - засокрушались они. Немного посоветовавшись шепотом, они решили, что не произойдет ничего страшного, если я узнаю все по телефону. Завещание Гревила было весьма лаконичным: он оставлял все, что имел, Дереку Саксони Фрэнклину, своему брату. То есть мне.

- Что? - глупо переспросил я. - Этого не может быть.

Он написал свое завещание второпях, объясняли они, так как улетал в опасное путешествие в одну страну покупать камни. Адвокаты убедили его не улетать, не составив завещания, и он согласился. Насколько им известно, это завещание было единственным.