Джун неожиданно вспомнила, что его больше нет. К этому трудно было сразу привыкнуть. Как и раньше, у нее на глаза невольно навернулись слезы, она смотрела на меня сквозь них, и от этого ее голубые глаза казались огромными.

- Его невозможно было не любить, - сказала она. - Я имею в виду, с ним было так приятно работать.

Я даже почувствовал какую-то ревность от того, что она знала Гревила лучше, чем я, но это была моя собственная вина. И вновь оставалось только сожалеть; я остро ощутил горечь утраты.

Подошедшая Аннет сообщила о том, что она уже почти закончила уборку в кабинете мистера Фрэнклина, и я перешел туда, чтобы сделать еще несколько телефонных звонков в относительном уединении. Я сел в роскошное вертящееся черное кожаное кресло Гревила и положил ногу на стул машинистки, который тут же принесла Джун. Обведя глазами комнату - шикарный ковер на полу, глубокие кресла, окантованные карты, такие же, как те, что висели в вестибюле, - я провел рукой по слегка шероховатой черной поверхности огромного стола и почувствовал себя жокеем, а не магнатом.

Аннет подняла с полу и поставила на краю стола некоторые из многочисленных безделушек. Большинство из них были черными и крохотными, словно они должны были привлекать своей миниатюрностью. Предназначение одних можно было определить сразу, например, работающая от батареек точилка для карандашей, калькулятор с принтером; другие же требовали внимательного изучения. Я взял какую-то штуковину, стоявшую ближе всех, с циферблатом и чем-то вроде микрофона на проводе.

- Что это? - спросил я Аннет, собиравшую бумаги в дальнем углу комнаты. - Какой-то счетчик? Она мельком взглянула.

- Счетчик Гейгера, - сказала она так, словно счетчик Гейгера обычно лежал у всех в письменном столе среди ручек и карандашей.