Алексеев сокрушенно молчал. Он помнил "революционную обстановку" осени девяносто первого, когда КГБ уничтожали большевистскими методами "прорабы перестройки".

- Кого тогда пустили в наш архив? - продолжал бушевать генерал. - Кого именно? Предателя Калугина, которому ни один приличный чекист и руки не подаст? Или Глеба Якунина, который даже бога своего предал и был отлучен от церкви? Или, может, мадам Старовойтову которую хотели тогда сделать министром обороны? Хорошо еще, что до такой глупости не додумались. Иначе над нами действительно смеялись бы во всем мире. И не потому, что женщина не может быть министром. В России и на престол возводили женщин. Но царица не приходила разрушать, она приходила править и созидать. А у нас? Гавриил Попов, который подвел научную базу под коррупцию, ему нужно было отдать документы? Да если бы мы тогда только заикнулись о подобных документах, нас всех в момент стерли бы в порошок. А заодно и всех, кто числился в наших списках.

- Понимаю, - горько кивнул Алексеев, - поэтому вы столько ждали?

- Лякутис работал с ними. Мы хотели провести нормальную разработку и постепенно выяснить, кто, куда и зачем переправил документы? Но мы не думали, что его застрелят.

- Его убили из-за этих документов, - понял Алексеев, - вы это хотите сказать?

- Думаю, да, - строго сказал генерал. - Послушай пленку. Сам все поймешь. - Он включил магнитофон, стоявший на столе. Раздался громкий телефонный звонок, словно звонили в кабинете.

"Слушаю", - раздался громкий голос Лякутиса, и Алексеев невольно вздрогнул. Он только что видел покойного на кладбище. Но он быстро подавил все эмоции, когда услышал незнакомый голос.