Он обошел вокруг самолета, одобрительно похлопывая его по боку, прислушиваясь к негромким щелчкам остывающего металла. На белом, сверкающем на солнце фюзеляже выделялся опознавательный знак – темно-синяя молния – и регистрационный код, по которому Криса могли опознать во всем мире. Крис и вправду не раз летал за границу, и достаточно часто, чтобы там его прозвали (не без уважения) «въедливым англичанином». В сырую погоду, вернувшись домой, он отмывал и насухо вытирал крылья и сверху, и снизу, чтобы избавиться от грязи, налипшей при посадке.

– Ну едем же, наконец! – сказала ему Белл, открывая для него переднюю дверцу «Лендровера». – Что мы тут, до завтра торчать будем?

Противостояние между ними было слабым, но заметным. Нам предстояла пятимильная поездка к дому Каспара Гарви. Я уселся на заднее сиденье, прислушиваясь к напряженно-любезным репликам и размышляя, насколько далеко простирается их взаимная неприязнь. Вот, к примеру, стали бы они в случае чего спасать друг друга с риском для жизни?

Дом Каспара Гарви не дотягивал до величественного, но зато и напыщенным он не был. Фасад, с невысокими дорическими колоннами, выглядел импозантным, но сразу было заметно, что дом не особенно велик и никто не пытался сделать вид, что он больше, чем на самом деле. Впрочем, в холле и гостиной, которые были разделены стеной с арками, как раз хватало места, чтобы разместить всех гостей. Более тридцати человек бродили по комнатам, пили горячий глинтвейн, ели горстями арахис и беседовали о золотой жиле Ньюмаркета – о лошадях.

Каспар Гарви, заметив Криса, пробрался ему навстречу сквозь толпу, высоко подняв бокал с вином. Подойдя поближе, он поздоровался и кивнул Крису.

– Я слышал, как вы пролетали над домом. Добро пожаловать и вам тоже, – кивнул он в мою сторону. – Мой тренер клянется, что вы дождь за месяц чуете. Он где-то тут. Выставлять ли мне кобылку в пятницу? Моя жена все со звездами совещается. Хотите вина?

Я принял бокал со сладким вином, благоухающим корицей, и, взглянув туда, куда указывал Гарви, увидел за спинами тренера, Оливера Квигли. Квигли явно чувствовал себя не в своей тарелке.