Вулф хмыкнул, стараясь скрыть удовольствие от услышанного.

— Был один человек в Марселе… но сейчас он занят, к тому же он не говорит по-английски. Какие сведения о мистере Рони вы хотите получить?

— Мне нужны доказательства, что он — коммунист. Если вы их представите и представите быстро, сумму гонорара можете назвать сами.

Вулф покачал головой.

— На таких условиях я за работу не берусь. Вы не знаете точно, что он коммунист, иначе вы не стали бы ценить эти доказательства так высоко. Если он не коммунист, доказать обратное мне будет весьма сложно. Что касается моего гонорара, сумму я называю сам почти всегда. Но деньги я беру за выполненную работу, а если она объективно невыполнима, я бессилен. Я могу вырыть лишь то, что действительно закопано, в противном случае никакой гонорар не сделает раскопки удачными.

— Вы слишком много говорите, — нетерпеливо, однако сохраняя вежливый тон, вставил Сперлинг.

— В самом деле? — Вулф покосился на него. Тогда говорите вы. — Он кивнул мне: — Блокнот, Арчи.

Шахтер подождал, пока я положил перед собой блокнот и открыл на чистой странице, потом энергично заговорил, для начала освежив в моей памяти буквы алфавита.

— Л-у-и-с Р-о-н-и. В телефонной книге Манхэттена есть номер его адвокатской конторы и домашний, квартирный… собственно, все это есть здесь, — он указал на пухлый конверт, который раньше бросил на стол перед Вулфом. — У меня две дочери. Медлил двадцать шесть лет, Гвен двадцать два. Гвен — девочка толковая, год назад с отличием окончила престижный колледж, она совершенно в здравом уме, но уж больно любопытна, на все у нее есть свое мнение, никто и ничто ей не указ. Жизнь пока не огрела ее пыльным мешком по голове, и она еще не понимает, что право на независимость надо заработать. Конечно, ее возрасту свойственно романтическое восприятие мира, но в этом своем восприятии она переходит все границы, и я думаю, что Рони ее привлек именно репутацией защитника слабых и обездоленных, каковую он приобрел, спасая преступников от заслуженного наказания.