— По-моему, его имя мне встречалось, — пробормотал Вулф. — Да, Арчи?

Я кивнул.

— Мне тоже. Пару месяцев назад судили женщину, она продавала собственных детей, так вот, вытащил ее именно он. Видимо, он на пути к громкой славе.

— Или к тюрьме, — бросил Сперлинг, и ничего ангельского в его тоне не было — Пожалуй, я с самого начала это дело прошляпил, а уж моя жена — точно. Эта ошибка стара как мир, но ее совершают все родители. Мы даже сказали ей и ему тоже, чтобы в нашем доме он не появлялся, — вам, конечно, ясно, какая последовала реакция. Она пошла на единственную уступку — едва ли ради нас — взяла себе за правило возвращаться домой засветло.

— Она беременна? — поинтересовался Вулф.

Сперлинг оцепенел.

— Что вы сказали? — голос его вдруг отвердел, стал тверже самой твердой руды. Он не сомневался: такая сила сомнет Вулфа, заставит сделать вид, что он вообще не открывал рта, но не тут-то было.

— Я спросил, беременна ли ваша дочь. Если этот вопрос не имеет значения, я его снимаю, но нелепым его не назовешь — разве что для вашей дочери не указ даже закон природы.

— Она — моя дочь, — повторил Сперлинг тем же непоколебимым тоном. Потом вдруг смягчился. Мышцы лица расслабились, и он засмеялся. Смеялся в голос, заразительно. Но через мгновение взял себя в руки. — Вы слышали, что я сказал? — вопросил он.

Вулф кивнул.

— Если я могу верить своим ушам.

— Можете, — Сперлинг снова улыбнулся на ангельский манер. — Наверное, дочь — это слабое место любого мужчины, но имейте в виду, меня любым мужчиной не назовешь.