— Яйца, овсянка и шоколад! — решительно ответила Женевьева.

Поэт содрогнулся, как если бы она бросила ему в лицо три бранных слова.

— Яйца, овсянка и… Послушайте, Женевьева! Вчера вечером я встретил Ванлоо.

— Ванлоо? Поздненько это, как видно, было? Но если Эбб воображает, что по этому случаю я подам ему к завтраку не яйца, овсянку и шоколад, а что-нибудь другое, он ошибается!

— Я и в самом деле засиделся немного позднее, чем следовало бы. Но я подумал, что теперь соленая селедочка и…

— Эбб знает, что сказал врач. Яйца, овсянка и…

— Врач! Да это не лекарь, а отпетый болван! Знаете, Женевьева, что он утверждает? Все равно, мол, что ты пьешь, потому что все алкогольные напитки содержат этиловый спирт! Все книги тоже напечатаны с помощью типографского набора, но от этого Библия не стала похожа на Боккаччо…

— Эбб знает, что я неграмотная. Стало быть, овсянка…

— Клянусь тем, что я хозяин этого дома…

— Клянусь тем, что я обещала приглядывать за Эббом…

Трудно сказать, как долго могло продолжаться это препирательство, если бы у входной двери не раздался резкий звонок. И когда Женевьева вернулась с подносом, на котором лежали две запечатанные голубые бумажки, от ее боевого задора не осталось и следа. Дело в том, что пребывание в далекой северной стране Норвегии не смогло истребить врожденного почтения южанки к телеграфу. Человек, получавший сообщения, которые поступали по проводам, висевшим высоко в воздухе, — а говорили, что эти сообщения могут прийти даже просто по воздуху, — такой человек не был простым смертным. Эбб разразился хохотом, необычно раскатистым для человека с больными легкими.

— Ага! Вот что вы решили, господа! Вы, господин Трепка, приезжаете завтра вечером в Ментону, чтобы обсудить со мной дело, о котором я, вероятно, уже наслышан! Да, спасибо — наслышан! И вы, господин Люченс, также приезжаете в Ментону, чтобы поговорить со мной о деле, о котором я, вероятно, уже наслышан!