— Вам нельзя так громко смеяться, господин Эбб, — отважилась заметить Женевьева. — Это вредно для ваших легких.

— Как мне не смеяться, если два господина, которых я не знаю и знать не хочу, телеграфируют, что завтра во второй половине дня явятся ко мне в гости!

Грива Женевьевы встала дыбом.

— Слыханное ли это дело? — загремела она на своем ословском наречии. — Они что, думают влезть сюда без спроса? Я с ними разберусь! Как они выглядят?

— Не знаю, — признался поэт. — Я их ни разу в жизни не видел, встречал только на газетных страницах. Но мы говорили о завтраке, Женевьева.

— Яйца, овсянка и шоколад, — ледяным тоном заявила Женевьева. — И если Эбб воображает, будто я нарушу свой долг оттого, что Эбб…

— Ладно. Тогда я позавтракаю в городе!

— На здоровье!

Вместо ответа Эбб двинулся к двери, демонстративно расправив плечи.

Он ждал двух коротких слов: селедка и картошка. Но он их не услышал. Он выпрямился еще решительнее и открыл садовую калитку. Позади все было тихо. Только море плескалось у его ног. А из окна соседней виллы раздавался металлический отзвук голоса, говорившего по-французски: «Allo! Allo! Allo! Ici Radio Méditerranée! Полиция Ментоны разыскивает пакет с особо опасным содержимым. Это чистый никотин! Капля никотина способна убить…»

Поэт направил свои стопы к бару Deux Lézards — «Две ящерицы».

2

«Две ящерицы. Чайный салон — бар» — гласит вывеска на променаде Ментоны, который лентой из известняка и цемента вьется вдоль берега, растянувшись на пять километров от итальянской границы на востоке до мыса Мартен на западе. Если бы с самого начала эту дорогу прокладывал человек, наделенный здравым смыслом, она, без сомнения, могла бы стать такой же знаменитой, как неаполитанская Страда ди Кьяйя.