Четырьмя этажами ниже зазвенел дверной звонок.

– Я открою, – сказала Бретт, кладя партитуру на пол, и встала. – Наверно, Свидетели Иеговы. Они приходят по воскресеньям.

Флавия кивнула, смахнула с лица тыльной стороной ладони прядь темных волос и снова ушла с головой в готовку и в Эльвирин экстаз.

Босиком, радуясь, что январским вечером в квартире так тепло, Бретт прошла по паркету в прихожую, подняла трубку, которая висела около входной двери, и спросила:

– Chi е?

Ответил мужской голос, по-итальянски:

– Мы из музея. С бумагами от Dottore

Странно, что директор музея во Дворце дожей вдруг прислал какие-то бумаги, да еще в воскресенье, хотя, возможно, его встревожило письмо, отправленное Бретт еще из Китая – правда, он не обмолвился об этом ни словом в их последнем разговоре, – и он хотел ознакомить ее с чем-то до встречи, которую неохотно назначил на утро вторника.

– Принесите их наверх, если вам не трудно. Верхний этаж.

Бретт положила трубку и нажала на кнопку, которая открывала дверь парадного, потом пошла на кухню и крикнула Флавии сквозь рыдание скрипок:

– Кто-то из музея! Бумаги!

Флавия кивнула, взяла первый баклажан и разрезала его пополам, со всей серьезностью сходя с ума от любви.

Бретт вернулась к входной двери, поправила завернувшийся уголок ковра, потом открыла дверь в квартиру. Послышался звук шагов, и показались двое мужчин. Они остановились внизу у последнего пролета лестницы.

– Осталось только шестнадцать ступенек, – сказала Бретт, приветливо улыбнувшись, потом, внезапно ощутив сквозняк, проникающий с площадки в квартиру, прикрыла одной босой ступней другую.

Мужчины стояли в пролете и смотрели на открытую дверь. Один из них держал большой коричневый конверт. Они почему-то медлили, и Бретт снова улыбнулась и, чтобы подбодрить их, крикнула: