Он вернулся на плечо к Глории в полдень, когда она заканчивала уничтожать последние свидетельства пребывания Жан-Клода Кастнера. Посмотрел, как она работает, проворчал что-то невнятное и замкнулся в созерцательном молчании, не утруждая себя более ни оценками, ни советами, то есть сведя свои обязанности к минимуму. Так прошел день, близился вечер. Часам к шести Глория легла в шезлонг под пальмой, собираясь полистать глянцевые журналы. Сухие пальмовые листья, свисающие над ее головой полукруглым балдахином, шуршали и потрескивали; такие дребезжащие звуки могла бы издавать стайка встревоженных птиц. Не так-то просто читать, когда у тебя на плече восседает этот надутый дурачок, который, естественно, заглядывает в твой журнал. Вдобавок он иногда не поспевает за тобой и, только соберешься перевернуть страницу, командует: «Погоди-ка, еще две секунды, пожалуйста! Вот теперь давай дальше». Позже, с наступлением сумерек, он внезапно вздрогнул и сказал:

— Ну, довольно, пора бы уже и домой.

— Верно, — ответила Глория, взглянув на часы, — можно и домой.

Бельяр встряхнулся и, потянувшись, начал протяжно зевать. Назевавшись всласть, он удовлетворенно вздохнул, но так и не сдвинулся с места, а остался сидеть, любуясь закатом, щурясь, как будто только что проснулся, мысленно подводя итоги сделанного и намечая следующие пункты плана. Последнее время он ретировался в один и тот же час, только незнамо куда, — этот вопрос они с Глорией никогда не поднимали. Не будь он бестелесным, он бы наверняка попросил чашечку кофе или рюмочку «на посошок». Однако в нынешнем своем нематериальном состоянии он ни разу не проявил признаков голода или жажды.

— Ну ладно, — буркнул он наконец, — мне пора.

После его ухода Глория проводит вечер как обычно. Наливает себе вина, ест хлеб с маслом — и то и другое твердое, ибо хлеб вчерашний, а масло из холодильника.