Таким образом, вскоре на этой застывшей маске остаются живыми только блестящие серо-зеленые глаза, они бывают то серыми, то зелеными, в зависимости от погоды, пространства, освещения, а также душевного состояния их хозяйки. Потом она принимается за губы: обводит помадой их контур и закрашивает его внутри с помощью кисточки. Два оранжевых пятна на скулы, два темных мазка под бровями, и вот дело сделано. Размалеванная таким образом, Глория Эбгрелл вполне могла бы сойти за циркачку, упрятанную в дурдом с диагнозом «нервная депрессия», но все-таки не настолько депрессирующую, чтобы отказаться от исполнения своего номера в рамках самодеятельного концерта психов, организованного клиникой для посетителей в день открытых дверей.

Глория скрывается и, значит, как вы сами понимаете, всеми силами маскирует себя, желая стать неузнаваемой. Однако невольно возникает вопрос: уж не приносит ли ей тайное удовольствие эта процедура превращения в пугало? Размалевав лицо до безобразия, она долго изучает себя в зеркале, пока ей не становится тошно, но на самом-то деле она ужасно довольна, восхищается увиденным и гримасничает; радости ее нет границ, когда она слышит собственный голос, извергающий в непривычно пронзительном регистре грубые непристойности.

Кроме того, избыток краски на лице неизбежно должен размазываться при поцелуях, хотя ее практически никто не целует, — она делает все возможное, чтобы избежать этого. Конечно, иногда она вынуждена уступать натиску мужчин, как, например, в случае с Кастнером, иначе от него было не отвязаться. И тогда грим, конечно, размазывается. Жаль, что Кастнер так и не увидел себя после этого поцелуя, когда падал в черную бездну с веселенькими разводами на лице — алыми, коричневыми, светло-зелеными.

Но вот Глория слегка успокоилась, пришла в себя и вдруг заметила, что корни ее тускло-каштановых волос начали отливать природным золотистым цветом.