Но вскоре бешеная езда прекращается: над горизонтом уже поднялось и засияло солнце. Глория сходит с мотоцикла и идет к телефонной кабине; тут-то она и просыпается. Минуту она неподвижно лежит с широко открытыми глазами, а потом — здравствуй, новый день! — встает и накидывает свой кошмарный зеленый халат. Кухня, электрическая кофеварка. Пока вода сочится сквозь фильтр, молодая женщина замечает, что на краю стола валяется желтая бумажка: какая-то рекламка, на обороте рисунок, который она, наверное, сделала вчера, — трудно вспомнить. Это портрет, набросанный дрожащей, неуверенной рукой; если быть пессимистом, его можно даже назвать автопортретом. Но как бы то ни было, Глория, закрыв глаза, рвет бумажку на клочки, все мельче и мельче, а потом швыряет их в унитаз и не глядя спускает воду.

В ванной возле душевого крана две плитки отлетели совсем, третья расколота, а все остальные давно пожухли, а то и почернели. Глория вешает халат на крючок за дверью. Она стоит голая перед квадратным зеркалом, висящим над раковиной; оно слишком мало, чтобы можно было рассмотреть себя целиком, да ей в любом случае совершенно не хочется видеть свое тело, свои безупречные длинные ноги, высокие округлые груди и упругие ягодицы — в общем, все, чего Кастнер даже заподозрить не мог под ее мешковатой одеждой. Доведись Кастнеру узреть такое великолепное тело, он в жизни не осмелился бы домогаться его.

Быстро приняв чуть теплый душ, Глория приступает к долгому тщательному макияжу. Сперва накладывает дневной крем, поверх него — жидкую пудру почти белого цвета, которую размазывает по всему лицу, как художник грунтует холст. Затем обводит карандашом глаза, придавая им миндалевидную форму, и покрывает веки бирюзовыми тенями. Далее с помощью хромированного пинцета, похожего на щипцы для улиток, Глория загибает кверху ресницы и красит их очень жирной черной тушью.