Рыжий Федюня, шипя от боли и придерживая поврежденную руку, боком выбрался из побоища, матерясь, метнулся к подножию опоры, схватил огромный разводной ключ и, на бегу занося его над головой, как меч-кладенец, рванулся обратно с нарастающим грозным ревом. Он скрылся в толпе, а спустя мгновение его рев внезапно оборвался. Разводной ключ, вертясь, как пропеллер, вылетел обратно и с глухим стуком приземлился в каком-нибудь метре от Степана Петровича. Следом вылетел Федюня, и бригадир готов был поклясться, что рыжий монтажник летел с закрытыми глазами, пребывая в глубоком нокауте.

Теперь толпа поредела, и бригадир мог без помех видеть Понтю Филата. Чертов придурок стоял в боксерской стойке он выглядел бодрым и свежим как огурчик. На щеке у него алела царапина, рабочая куртка треснула по шву, и полуоторванный нагрудный карман свисал неопрятным лоскутом, но это было все. У Степана Петровича сложилось неприятное ощущение, что до сих пор Понтя Филат просто развлекался, экономя силы, и только сейчас взялся за дело всерьез, по-настоящему. Легко уклоняясь от бестолково машущих рук, ног и различных тяжелых предметов, он раз за разом наносил короткие и точные полновесные удары. После каждого такого удара количество его противников уменьшалось, а число лежавших на земле тел, наоборот, увеличивалось. Степан Петрович понял, что ошибся: это все-таки было избиение, а вовсе не драка, только избивали не Понтю Филата, а его, Степана Петровича, бригаду в полном составе.

Степан Петрович понял еще одно: воспитательный момент не удался. О мести за подорванный авторитет и побитую физиономию тоже нужно было на некоторое время забыть. Теперь следовало позаботиться о том, чтобы как-то прекратить безобразие. В конце концов, за порядок на площадке и за соблюдение графика работ отвечает не папа римский, а он, Степан Петрович Сухоруков – лично, персонально. И так уже дров наломали выше крыши. Еще немного, и кого-нибудь убьют до смерти…