Слава богу, до этого дело не дошло, потому что Иван Федорович неожиданно посередине полнейшего счастья вдруг перестал кричать: «А щеки! Щеки!»

Перестал он их и кусать, а потом и вовсе стал задумчив.

И вот тут-то случилась вторая трагедия — Маруся начала худеть. Учитывая набранную ею массу, это было поначалу не так заметно, как ей хотелось бы, но когда мы поняли, что происходит, — ужаснулись. Никто не помнил Марусю худой, как не помнил никто, была ли она когда-нибудь худой вообще. Все сразу стали говорить, что худеть Марусе нельзя.

— Этак и я растолстею, — выразила опасения Тося. — Раньше, глядя на Марусю, я приходила в ужас, который избавлял меня от аппетита, а теперь как же?

От кого я буду в ужас приходить?

— С этим не будет проблем, — заверила Тосю Роза. — Почаще смотрись в зеркало, и ужас тебе обеспечен, а вот Марусю надо спасать. Окружим ее заботой, повиснем на этом Иване Федоровиче и не дадим ему уйти из семьи.

И мы набросились на худеющую Марусю. Пока спасали Марусю, Иван Федорович и вовсе исчез. Горе Маруси обрело такую силу, что внезапно прорезался дивный аппетит, с которым Маруся и начала есть.

Преимущественно мои бутерброды с балыком. Поскольку с тех пор, как исчез Иван Федорович, Маруся практически не выходила из моей кухни, у меня возникли проблемы, несопоставимые с горем Маруси, — над моей семьей навис голод. Евгений не успевал набивать продуктами холодильник.

— Кстати, куда делись бутерброды? — возмутилась Маруся, запихивая в рот последний.

— Разве не знаешь? — изумилась я. — Ты их съела.

Все. До одного.

— Правда? — удивилась Маруся. — Ну…

Она на секунду замялась, видимо, это как раз то время, которое понадобилось для победы ее жадности над ее же совестью.

— Ну сделай еще бутербродов, — продолжила Маруся. — Я прямо вся чего-то нервничаю.

— Балыка больше нет, — отрезала я.

— Да? Нет балыка? — удивилась Маруся, будто это нормально, когда человек каждый день покупает по килограмму балыка.