Один из них был ровесником предводительницы, лысую голову его, как лавровым венком, обрамляли седые жалкие кудри, торчащие вверх; другой был еще цветущ, но уже в том возрасте, когда мужчине снова начинает хотеться быть мужчиной. Возглавляющая их женщина была худой, слегка ссутуленной. На плече ее висела большая потрепанная сумка. У нее была короткая стрижка, седые волосы лежали волосок к волоску, элегантно оттеняя смуглое бронзовое лицо: тонкий ровный нос и ярко-красная полоска рта выдавали благородное происхождение. Все трое были запаяны в черную кожу: кто в пальто, кто в куртку. Единственное, чего им недоставало для того, чтобы подглядывающие в глазок пенсионерки решили, что снова начались аресты, - это портупеи, перехлестнутой через плечо, и тяжелой "пушки"

на пояснице. Гулким устрашающим эхом раздавался на лестничных маршах их чеканный шаг.

Лица их не выказывали никаких эмоций - ни напряжения, ни усталости от повторяющейся день ото дня процедуры, ни задора, ни веселости.

Пока они поднимались на пятый этаж, Устинов отстал, ворча себе под нос: мол, стоило ему два дня не поделать зарядку, как "дыхалка" начала давать сбои. Но у его спутников все-таки осталось ощущение, что Устинов делал зарядку последний раз в прошлом веке.

Позже в доме поговаривали, будто кто-то своими глазами видел, как тройка бандитов-националистов шла громить квартиру известного политолога Ессениуса с четвертого этажа. Ессениус не отрицал этого факта и даже дал политическую оценку якобы случившемуся.

В низкие окошки на лестничных клетках виднелся освещенный фонарями темный переулок и красные точечки сигнализации на стоявших у подъезда машинах. Из квартир раздавались одни и те же истошные голоса героев телесериалов; наступил тот час, когда последние прохожие бегом бежали в свои квартиры, словно делом всей их жизни было участие в судьбах "просто Марий" и "рабынь Изаур".

Наконец, группа поднялась на самую верхнюю лестничную площадку, весьма чистенькую, выложенную крупным итальянским кафелем с морским узором.