Вдруг Хетчик пододвинул ко мне свое лицо, его глаза в огромных очках-линзах оказались совсем рядом, и я словно заглянула в подводный мир какого-то бездонного океана.

— У Ирмы в труппе есть недоброжелательница, — тихо сказал Хетчик. — Кривляка, ничтожество, завистница... Ну, понимаете... — и он вдруг ни с того ни с сего рассмеялся жидким смехом. — Саломея Кёнигин!

Я отстранилась и сделала скучное лицо.

— Боже мой! Что за имена! Что за претензии! Что за французская придурь!

— Это немецкие фамилии! — не выдержал Джонни. — Ирма Бузен! Саломея Кёнигин! Тебе же сказали, Мэвис, это сценические псевдонимы, потому что клуб имеет такой имидж — уклон во все немецкое. Вспомни, и сам клуб называется «Берлин». Ты поняла, наконец?

— Уж не такая я и тупая, как ты тут представляешь меня, — гордо поджала я губы. — Одного только не пойму: разве нельзя раздеться без этого... как его... имиджа?

— Мэвис! — трагически возопил Джонни. — Ты все такая же!.. Боже, почему я не остался в Детройте мыть машины!..

— А разве я сказала что-то не то? — Мне иногда действительно бывает очень трудно понять, чем я так раздражаю своего компаньона. — Ладно, будем считать, что имидж — это такой особый способ расстегивания бюстгальтера...

Джонни обхватил голову руками, закатил глаза и что-то забормотал.

«Суслик» решил вежливо напомнить о себе легким покашливанием. Надо честно отметить: это был весьма деликатный человек.

— В клубе «Берлин», мисс Зейдлиц, — доверительно сказал клиент, — творится нечто ужасное... подозрительное... Так показалось Ирме, так теперь кажется и мне, — уверенно закончил он это страшное сообщение.

После всего, что выделывал Джонни, я решила промолчать. Я вспомнила случаи, когда клиент приходил к нам просто потому, что хотел выговориться. Быть может, и Хетчик такой? Поэтому я смотрела на него во все глаза и молчала, что, впрочем, давалось мне с большим трудом.