Но в тот день ей это почему-то не удавалось. Минна свободно говорит по-литовски, по-латышски, по-английски, по-испански и по-французски, может хоть и с трудом изъясняться по-немецки и по-армянски, прошлым детом в Дублине она выучила несколько фраз на ирландском и вдобавок владеет ругательствами еще на дюжине других наречий мира. Короче говоря, телефон все утро звонил и звонил, а Минна то и дело снимала трубку, и какие-то уроды чего-то требовали от нее на польском, сербохорватском, итальянском и других языках, не входящих в круг ее лингвистических познаний.

Наконец мое терпение иссякло и я выдрал провод из черненького тельца этой мерзкой штуки. А Минна решила сменить обстановку на более спокойную. А потом и я сам успокоился и починил телефон. Ну, это вы уже и так знаете.

И тут оказалось, что я совершил одну из самых непростительных ошибок в моей жизни.

Почти час телефон стоически хранил молчание. Я вчитывался в Вордсворта и дубасил по клавишам пишущей машинки, а убаюкивающее безмолвие онемевшего телефона внушило мне обманчивую иллюзию безопасности. Но потом он затрезвонил, я снял трубку — и незнакомый голос произнес:

— Это мистер Таннер? Эван Таннер?

— Так точно!

— Мы с вами не знакомы.

— Неужели?

— Но мне нужно с вами поговорить!

— Неужели?

— Меня зовут Мириам Гурвиц.

— Здравствуйте, мисс Гурвиц!

— Миссис Гурвиц. Миссис Бенджамин Гурвиц.

— Здравствуйте, миссис Гурвиц!

— Он умер.

— Кто, простите?

— Бенджамин, пусть земля будет ему пухом! Я вдова.

— Сочувствую!

— Не стоит. В феврале будет уже восемь лет. Хотя нет, что это я… Девять лет! В феврале девять лет. Никогда не болел, работал всю жизнь, идеальный муж, пришел с работы домой, усталый, и вдруг как догоревшая свеча — бац и упал замертво. Сердце не выдержало…

Я поднес трубку к другому уху, чтобы миссис Гурвиц могла поделиться своим горем и с ним тоже. Но он вдруг умолкла. Я решил, что ее надо подбодрить.