- Ты, Клавка, давай не финти, - сказал Метляев, как оказалось, на довольно солидном подпитьи, это с виду незаметно. - Бери, что дають! Не то уведем.

- Сама посуди, Клавка, - вступился за Сашку и Иннокентий Григорьев, человек уже при деле, назначили на работу, разболтаться он ишо не успел.

- К директору пришел наниматься в трезвом состоянии, - как аргумент в Сашкину защиту выдал Метляев.

- Вы все такие на первый взгляд, - не сдавалась Клавка. - А потом и водка, и карты, и руки в ход...

В комнате, где предстояло жить Сашке, было тихо, уютно; в ней было два окна, кровать, а на стене - даже произведение искусства, как прочитал отсюда острым глазом Сашка, "На Геннисарецком озере"; валуны были выписаны так, что Сашка не выдержал, встал и потрогал их - хотелось на них присесть.

Оказалось, что рисовал их год тому назад скончавшийся супруг Клавки, он бы, наверное, дорисовал и вторую картину "Три царевны подземного царства", но, как сказал Метляев, запил горькую, скрывшись на время в неизвестном направлении, а уж когда его нашли, оказался он мертвым.

Сашка никогда в отдельной комнате не жил, душа его знала меру. Не стал он острословничать, остроумничать; да и баба была в соку, цену не заламывала, лишь чуть играла, потому как Сашка почувствовал: он ей понравился, во всяком случае больше словами она поражения ему не наносила. Он и не догадался, как проигрался.

Метляев, тридцатипятилетний человек с усиками, одет, как ему кажется, сверхмодно: желтые носки под лакированные черные туфли, костюм в клетку, белая рубаха. На ней, под костюм, еще серый дорогой свитер. Он и вызвался сходить за бутылкой, когда Клавка сама поставила на теперь уже Сашкин стол поллитровку спирта, шепнул на ухо, улучив момент, что все теперь дело в шляпе, теперь Клавке, чуть што, съесть будет погано, а бросить-то - жаль.