- Ты, Метляев, брось, - услыхал Иннокентий Григорьев, - раздоры не сей, мы в одну дудку теперь должны дудеть. - И стукнул худой мосластой рукой по мощному Сашкиному плечу.

- Оно-то, конешно, - засуетился низкорослый, хорошо выбритый Метляев, - заработок у нас _к_а_р_я_ч_и_т_с_я_! Не заработок, а золотая жила. - Он уже где-то запачкал свои желтые носки и край пиджака о сажу.

- Дураки, дураки, дураки! - вскипел Иннокентий Григорьев. - Они ишо не взяли, а вокруг себя создают легенду и зависть. Молчи, говорю! Молчи! Это я буду думать за вас всех, хитро повторять стану: в палатах лежать ломтя не видать! - Григорьев здорово, как артист, изменил голос - ну старик и старик!

- Счас, конечно, - испугался Метляев, - иное время.

- То-то и факт. Иное время - иные песни...

"Мужик, видать, умный", - решил Сашка, все намеривающийся спросить, сколько же можно на их работе закалымить: грешным делом у директора он об этом спросить постеснялся, поверив на слово, что работа хотя пыльная, но денежная. Теперь выяснялось, что в прошлом году лесорубы заработали за сезон по четыре куска. "За три месяца?" - переспросил он в ужасе, прикидывая, куда такую уйму денег они дели.

- Не сули журавля в небе, а дай синицу в руки, - поостудила пришедшая к ним Клавка. Она уже переоделась: бархатная блузочка зеленоватого цвета, без рукавов, черная юбка с народными узорами внизу, чулки новые нейлоновые и на большом каблуке синие босоножки; юбка теперь модная, ниже колен, и ноги у Клавки от того вдруг похорошели, излишества-то свои на коленках она прикрыла.

Клавка выпила с ними за компанию рюмку, глаза у нее посоловели. К тому времени Метляев навзрыд запел: "Ты меня не любишь, не ласкаешь, разве я собою не прыгож?" Иннокентий Григорьев сразу же подхватил песню, видно, они давно спелись; в два голоса они долго орали, и пришедший младший сынок Клашкин заглядывал в небритый, замазанный огуречными семечками, старательный в пении рот бригадира Иннокентия Григорьева. Потом Метляев выбивал в черных лаковых туфлях чечетку, но, видно, у него к тому времени наступил перепой, ноги его путались, били совсем не в такт, он не сдавался и выпендривался. Наконец, Метляев признался: