- Можно подумать, Клава, только это лежит.

- На что ты намекаешь? - Клавка резко встала, сняла маску с большого лица, глаза ее посерели, они глядели с презрением и не испытывали никакого угрызения совести. - На что, спрашиваю, намекаешь?

- На многое... Да ладно! Я заниматься ничем не стану, писать тоже никуда не буду, кто и что в бумагах создает одно, а в других бумагах идет другое...

- Говори да не заговаривайся. А то попросту и не попадешь с ними в поездку. Бузотер ты великий, это все знают. Он, - кивнула на Акишиева, тоже вскорости разберется. Останешься тут без заработка.

- Не пугай, Клава. Не лишь ваш совхоз стоит тут. Много таких совхозов на этой земле. И не во всякий отличник боевой и политической подготовки на Мошке приплывает в одиночку.

- А к нам, видишь, приплыл. И народ рад, что не будет зависеть от тебя, такого. Ты бы опять поехал и что-нибудь бы отчудил. Обвел бы совхоз вокруг пальца... А греться от твоего добра заготовленного - не погреешься. Запугал ты всех своей хитростью и ешо пугаешь.

- Да ладно! - снова произнес, уже примирительно, Иннокентий Григорьев, - какая-то ты стала невыносимая. Может, я тебе чем в прошлом году не угодил, а?

Клавка промолчала.

Иннокентий Григорьев подошел к Сашке.

- Давай, мужик, пять. Все остальное пустое. Давай пять, дружок!

Он хлопнул в подставленную ладонь Акишиева.

- Подвинься, мужик. А ты... - взглянул на Клавку, - все-таки он тебе за квартирку сполна платит. Пошла бы к себе. Кремы твои распространяют жуткие запахи. Баба ты богатая, а кремов себе никак не наберешь на Большой земле. Ты погляди вон на директоршу. У нее какие кремы!

- Директорше из Москвы присылают.

- А ты, что же, за свои деньги не найдешь, кто бы тебе присылал? Жадная просто ты. Иди, иди, не сверкай глазками. Поговорить нам с мужиком надо. С новым, так сказать, начальничком. - И ухмыльнулся.