Брунетти сдвинул список к краю стола, как бы обозначив этим жестом, что меняет тему.

– Когда вы решили уйти оттуда?

Если бы она и ждала вопроса, не ответила бы быстрее.

– После того, как поговорила с матерью-настоятельницей. – В голосе прорвался горький отзвук чего-то пережитого, вспомнившегося в эту минуту. – Но сначала говорила с падре Пио, моим духовником.

– Можете передать мне содержание вашей беседы?

Давно далекий от церкви и всех ее заморочек, комиссар уже не помнил, что там можно повторять об исповеди, чего нельзя, и какая кара грозит тому, кто разгласит ее тайну. Но помнил достаточно, чтобы знать: исповедь – нечто, о чем не каждый расположен говорить.

– Да, наверное.

– Он тот самый священник, который служит мессу?

– Да. Он член нашего ордена, но живет не там. Приходит дважды в неделю.

– Откуда?

– Из нашего капитула, здесь, в Венеции. Он и в другом доме престарелых тоже был моим исповедником.

Брунетти уже понял, что она охотно отвлекается на детали, и поэтому задал вопрос:

– Что вы ему рассказали?

Наступила пауза: Мария, видимо, воскрешала в памяти беседу со своим духовником.

– О людях, которые умерли. – Она остановилась, глядя в пространство.

Так, явно не собирается продолжать.

– Что-нибудь еще? Про их деньги или про то, что они о них говорили?

Она покачала головой.

– Я тогда об этом не знала. Вернее, не вспомнила – очень была обеспокоена их смертями, вот и сообщила лишь, что они умерли.

– А он что на это?

Она снова на него посмотрела.

– Он сказал, что не понимает. И я ему объяснила. Назвала имена людей, которые умерли; не скрыла того, что знаю из их медицинских карт: почти все были в добром здравии и умерли ни с того ни с сего. Он выслушал все и спросил, уверена ли я. – Она добавила, как бы между прочим: – Из-за того, что я сицилийка, люди здесь часто считают, что я глупа. Или лгу.