Ночь была кошмарная. Час за часом они сидели в голой комнате для допросов и то по очереди, то все втроем пытались добиться от Геррита Волфскопа признания.

Арестованный сидел, выпрямившись под яркой лампой, упрямо сжимая челюсти. Ему было двадцать шесть лет, узкое лицо с колючими голубыми глазами и выпиравшим вперед крутым подбородком не сулило ничего хорошего.

К тому времени, когда грязно-серый рассвет смешался с электрическим освещением и серовато-голубыми клубами табачного дыма, они – если не считать ругательств – добились только ответа на вопросы: как зовут, год рождения и адрес.

– Почему ты стрелял в ночного сторожа?

– За каким чертом стал бы я в него стрелять? Это шальная пуля кого-нибудь из вашей бражки.

– Посмотрим, что покажет баллистическая экспертиза. Что, впрочем, едва ли упростит дело.

– Кофе хочешь?

– Нет.

– Как зовут парня, который стоял на стрёме? Отвечай, да поживее, тогда мы все пойдем спать, – сказал Де Грип.

Но Волфскопу спать не хотелось. Он отоспался накануне, зная, что ночью предстоит быть на ногах, и чувствовал себя свежим и бодрым, чего нельзя было сказать о тех, кто его допрашивал.

Он протянул руку к лежавшей на столе пачке сигарет. Но Де Грип проворно выдернул сигареты у него из-под пальцев.

Эрик Ягер подавил вздох. Возможно, это и был тот самый момент, когда налетчика можно было заставить говорить. Сигарета иной раз творит чудеса.

Геррит Волфскоп равнодушно откинулся на спинку стула – похоже, дал зарок молчать и от него не отступится.

Де Грип толкнул его.

– Сядь, как положено, и, отвечай, кто твой сообщник?

– Не было у меня никакого сообщника.

– Он избил человека в его же собственном саду.

– Этот вонючий пекарь сам напоролся своей дурацкой башкой на стену.

– Откуда ты знаешь, что он пекарь?