— Потрясающе!

Похвала Беккера вызвала у него такое же ликование, какое дарили аплодисменты, но ощущение было лучше, острее, более концентрированным. Оно принадлежало только ему. У Друза сложилось впечатление, что приятелю тоже есть в чем признаться, но пока он держит свои тайны при себе. Беккер спросил:

— И ты больше никогда этого не делал?

— Нет. Не сказал бы, что мне это понравилось.

Беккер несколько мгновений молча смотрел на него, затем улыбнулся.

— Отличная история, Карло.

Он почти ничего не почувствовал, когда убил ту девку. И ничего не ощущал сейчас, когда, словно тень, пробирался по темному переходу, приближаясь к своей жертве. Напряжение, волнение словно перед выходом на сцену, но не отвращение к тому, что предстояло сделать.

В конце прохода его поджидала другая дверь, деревянная, с окошком на уровне глаз. Беккер сказал, что, если женщина сидит у стола, она, скорее всего, будет смотреть в другую сторону. Если стоит у раковины, плиты или холодильника, то просто не сможет его увидеть. Дверь откроется достаточно тихо, но она почувствует порыв холодного ветра, если Друз будет колебаться.

«Что же это за песня?» Голос женщины окутывал его, словно легкий, интригующий шепот в ночном воздухе. Друз медленно приблизился к окошку и заглянул. Она не сидела за столом: он увидел лишь два деревянных стула. Друз уверенно взялся за дверную ручку, поднял ногу, вытер подметку о брючину, затем повторил движение другой ногой. Если в ребристую подошву спортивных туфель попали мелкие камешки, они его выдадут, стукнув о плитку пола. Беккер предусмотрел это, а Друз был из тех, кто ценит хорошую подготовку к спектаклю.

Продолжая держать ладонь на ручке, он повернул ее, и она поддалась, тихо и плавно, словно секундная стрелка на часах. Дверь была на пружине и могла захлопнуться. Женщина пела: «что-то там, Анджелина, та-дам, Анджелина». «Прощай, Анджелина»? У нее оказалось великолепное сопрано, голос напоминал звон колокольчиков.