Днем на улицах было более всего семейных людей. Бедные уставшие дети волочились за руку, некоторые молодые матери притащили сосунков. И потом вопили в давке у ворот Александровского сада, где одну детскую коляску буквально растоптали, а ребенка успели подхватить на руки чужие люди.

Я видел, как неодухотворенная толпа становилась враждебна самой себе, ненавидела самое себя, скандалила, будто в час пик у турникета метро. Морщилась, когда мощнейшие усилители охаживали ее грохотом и визгом со всех сторон: тройное эхо на площадях подавляло сам источник “музыки”. Я видел, чувствовал дикую несвободу “раскрепощенной” толпы и опять же вспоминал осмысленное движение сотен тысяч на демонстрациях с их истинно праздничным, братским, московским духом.

Бедный городской люд составлял толпу. Центр столицы был закрыт для автомобилей, и богатых как бы отсекли от “праздника”, открывая им путь по пропускам через кордоны к “лакомым кусочкам” выступлений. Челядь резвилась в барской прихожей. А завтра опять ее выдавят хозяева своими автомобилями с этих улиц, засядут в присутственные места, начнут править и жить…

На набережной русская семья фотографируется на фоне храма Христа Спасителя.

Еврейская — на фоне церетелиевского Петра.

Храм изумляет толпу скоростью возведения — слышны рассуждения о том, сколько надо было бетона, камней и железа наволочить, эдакую гору!

И получился второй музей на Волхонке.

В храм по случаю праздника пускали. Люди валом валили и в центральные, и во все боковые ворота. И никто не крестился!

Я огляделся. Кругом были русские лица. Но святой дух, похоже, не снизошел на них в этот день…