ВОЖДЬ

Отличительная особенность российского президента и одновременно его главный порок в книге Коржакова назван четко и недвусмысленно: алкоголизм. Б. Н. всегда и всюду пьет пьет с утра и до вечера, дома и на работе, в России и “вдали от родных берегов”, во время встреч с собственным премьер-министром и западными президентами, правда, последние, в отличие от него, не пьянеют.

Символично название одной из глав — “Закат”. Так Коржаков именует операцию по разбавлению водки водой, которую он постоянно осуществлял, чтобы не дать Б. Н. упиться. С этой целью телохранитель раздобыл и всегда имел при себе специальный аппарат для закручивания пробок на бутылках. “Не дать водки вообще, увы, было невозможно”, — утверждает жуликоватый генерал. Причем объегорить Ельцина было непросто, президент был парень не дурак. Как-то раз Коржаков замешкался, плохо заховал две неразбавленные бутылки, а всенародно избранный тут как тут, поскреб по сусекам на кухне и унюхал водяру. Закончился этот президентский шмон невеселым для дворцовой челяди телефонным звонком: ”Я приказываю Вам уволить всю кухню до одного!” И уволили. Эх, Борис Николаевич, искал бы ты так разворовываемые казенные деньги!..

Россия никогда не была страной пуританского ханжества, и всегда можно было бы простить президенту какие-то человеческие слабости, если бы в пьяном виде Ельцин не утрачивал человеческого облика. А таких примеров у Коржакова тоже немало.

“Борис Николаевич лежал на лавке в милицейской будке неподвижно, в одних мокрых белых трусах. Растерянные милиционеры накрыли его бушлатом, а рядом с лавкой поставили обогреватель. Но тело Ельцина было непривычно синим, будто его специально чернилами облили. Заметив меня, Борис Николаевич заплакал: ”Саша, посмотрите, что со мной сделали…” Это эпизод знаменитого “покушения” на Ельцина, когда злодеи бросили его в мешке с моста. Правда, телохранитель в это не поверил: ”Если бы Ельцина действительно хотели убить, то для надежности… стукнули бы по голове”. Правильно телохранитель засомневался: подлинная причина купания заключалась не в придуманных злодеях, а в собственном непотребстве.