Иногда Виктор Николаевич дает понять, что мы все рыжие, а он полковник. Поэтому Борис задается в меру. С Юрьевым мы не очень ладим. Он, честолюбец, выдумал, будто я пытаюсь конкурировать с ним в сыске и интригую против него, пользуясь близостью с Измайловым. Я же немало бы отдала, чтобы их заботы меня не касались, но вечно оказываюсь в эпицентре гнуснейших преступлений. Дьявольщина, не подвластная ни моей шаткой, ни даже непоколебимой полковничьей воле.

Вот и сейчас Борис устроился в кресле, напружинился и донельзя звонко спросил:

— И с какого боку Полина к студентам привалилась, Виктор Николаевич?

— Не разберусь, — сокрушенно ответил Вик. — Но вынесло девушку на них точнехонько, прямехонько и с такими внешними данными, что от нее положено было шарахаться.

Оспаривать его заявления я не бралась. Повезло, он еще моей вчерашней дикцией не насладился.

— При чем тут данные? Лишь бы человек был хороший, — подал глубокий баритон Сергей Балков. — Ее вчера пожалели, а вы сразу в жуткие прогнозы ударились. Будто студенты — изверги.

Сами же по общагам мыкались.

— Сергей разумеет, — заверила я.

Все, парад-алле завершился, цирковое представление рвануло петардой.

— Серега, тебя предупреждали, — восстал Борис Юрьев.

— На предмет чего? — насторожилась я. — На предмет недопущения журналистки в некую попавшую в поле вашего ущербного милицейского зрения квартиру?

— Фу, Полина. Я не филолог, но «на предмет недопущения»…

— Хватит, критик.

— Виктор Николаевич! — воззвал прерванный Борис.

— Вынужден вторить Полине, хватит пререкаться. Обрисуй ей петлю, в которую она собирается сунуть то, что временами после сотрясений заменяет ей голову, — на максимуме врожденной и приобретенной дипломатичности вырвался из неизбежного скандала Измайлов.

— Обрисуй, Боренька, обрисуй, касатик, — осклабилась я, вспомнив, как Вик поспособствовал последнему сотрясению.