Это уже многовато. Я-то не привык изображать из себя аскета. Я не располагаю достаточным запасом прочности, чтобы позволить себе столь продолжительное воздержание.

В состоянии, в котором я нахожусь, мне не следовало бы даже доверять пасти стадо коз! Пастушье время могло бы стать моим временем!

Служанка наклоняется, чтобы подобрать с полу булавку (она читала "Жизнь Ротшильдов" в издании "Созвездие"). Ее жалкая угловатая задница оставляет меня равнодушным. Но мое воспаленное воображение рисует мне совсем иные картины, более округлые, более аппетитные и более завораживающие.

- О чем задумались, дружище?

На меня обрушивается тяжелая лапа, едва не разносящая вдребезги мою ключицу.

Я оборачиваюсь и обнаруживаю отставного унтер-офицера. Он лысый, багровый, с кошачьими усами, утиным носом и маленькими глазками, похожими на башмачные кнопки. Это бонвиван, его особая примета - отсутствие раскатистого "р".

- Предаюсь сладостным мечтам,- говорю я. Его брови, напоминающие козырек кепи, сходятся. Несмотря на его плешивость, он все равно узколоб. За сорок лет ношения форменной фуражки ему совсем отшибло мозги.

- А меня мучает мочевой пузырь. Каждого из нас что-нибудь да беспокоит.

Он хватает лежащую газету и читает заголовки.

- По-прежнему ничего нового по поводу убийства кандидата в депутаты от Белькомб-на-Му,- скептически замечает он.

Я молчу. В его голосе слышится что-то едкое и провоцирующее. Ой знает, кто я, и не скрывает от меня, что считает нынешних полицейских салонными шаркунами. Поэтому я предчувствую новые сарказмы и готовлюсь им противостоять.

- В мои времена подобное дело распутывалось в течение дня.

- Да?

- А как же иначе! У этого кандидата были враги, их легко установить. Один умело проведенный допрос - и я вам выдаю виновного.