Слушатели лишь посмеиваются и спрашивают у него, не согласился ли бы он оказать содействие.

– Само собой, – гордо заявляет Морбле. – Я даже готов заняться самыми несговорчивыми! С паяльной лампой я буду их допрашивать пачками по десять человек сразу!

Я оставляю его нести околесицу и продолжаю интервьюировать Конружа.

– Вернемся к первой жертве. Кто ему звонил в момент драмы?

Вопрос приводит его в замешательство.

– Не знаю. Когда камердинер обнаружил тело, связь была прервана.

– А ты пытался выяснить, откуда звонили?

– Я... То есть сейчас мы этим занимаемся. То, что он не задумывался над этой проблемой, видно так же хорошо, как двенадцатиэтажный дом в деревне.

– Нашли ли орудие преступления в первом случае?

– Там был использован принадлежащий графу револьвер. Он остался на месте преступления.

– Версия о самоубийстве исключается?

– Необязательно, только трудно представить типа, всаживающего себе в сердце три пули подряд. После первой же он вырубился бы и выпустил револьвер.

– Как сказать. Надо бы узнать мнение медицинского эксперта и баллиста. Если палец судорожно прижал курок, то пистолет может выстрелить несколько раз, прежде чем рука упадет.

– Ты забываешь, что граф не был левшой и что в момент наступления смерти он держал телефонную трубку в правой руке.

Последний аргумент меня убеждает.

– Согласен, сынок, это убийство. Ты уверен, что слуги не были в сговоре с убийцей?

– Два немощных старика, которые служат у графа сорок лет? Ты что, смеешься? Они его воспитали, этого Гаэтана, и они льют слезы, как будто убили их собственного сына!

Я встаю.

– Ты позволишь мне самому осмотреть место происшествия?

– При одном условии.

– Слушаю тебя, мой прекрасный Конруж!