– Но, друг мой, – протестует тонкий голосок обвиняемого, – вы ошибаетесь.

– Не смешите меня, у меня губы потрескались.

Я встаю, словно погруженный в гипноз. Этот голос, этот благородный и грассирующий голос существует в мире лишь в единственном экземпляре. И он принадлежит знаменитому Берюрье. Я выхожу на террасу и обнаруживаю моего приятеля, расположившегося за столиком напротив налогового инспектора. Он без пиджака, в рубашке (роскошной рубашке цвета голубой лаванды) и в подтяжках шириной с туалетное полотенце, на которых изображена взбирающаяся по лиане обезьяна. Старая шляпа надвинута до переносицы, он небрит, пахнет вином – Толстяк играет в белот. Мой приход не очень его впечатляет.

– А, вот и ты, – говорит он, протягивая мне два пальца, поскольку остальные удерживают трефовую терцию. – Я прибыл сюда сразу, как только ты уехал. Я бы последовал за тобой, но дорога меня вымотала.

Он указывает на хилого постояльца, который сидит напротив него.

– Ну и жулики тут живут в твоей «Башне»! По виду этого очкарика и не подумаешь, но он так умеет передергивать карты, что даже не всякому фокуснику это под силу. Не удивительно, что он был налоговым инспектором. У этого пингвина, должно быть, в крови вытряхивать деньги из налогоплательщиков.

Налоговый инспектор вспыхивает.

– Месье, вы хам! Я не позволю...

– А ты кто такой? – в упор и не допускающим возражений тоном спрашивает Его Величество Берюрье. – В гробу я тебя хотел видеть...

Потом, швыряя свои карты на стол, он добавляет:

– Послушай, он мне надоел, я бы предпочел играть в домино со священником!

Берюрье встает и, оттягивая новые подтяжки, хлопает ими по своему мощному торсу.

– Я рад тебя видеть, Сан-А, – жизнерадостно говорит он. – Видал мою пращу?

И он снова оттягивает подтяжки.

– Это подарок продавца рубашек, которому я помог избежать штрафа.

– Они восхитительны, – соглашаюсь я. – Настоящее произведение искусства.