Я подмигиваю.

– Возможно, это не то слово, – отвечаю я, – но во всяком случае я здесь.

– Тебе удалось пролить свет на эту двойную задачу? – шутит он, довольный тем, что видит улыбки на лицах представителей прессы и слышит смешки в рядах легавых.

– Напротив, – говорю я смиренно-сладким голосом, – все, что мне удалось обнаружить, так это то, что загадка не двойная, а тройная.

И сразу же физиономия господина the principal

– Ах да?

– Как нельзя более «ах да», Конруж. Садовник графа исчез, а его собачка заколота вилами!

Поставщики газетных «отделов происшествий» зашумели, довольные тем, что им подбросили лакомый кусок.

Я щелкаю пальцами.

– Я хотел бы ознакомиться с показаниями этого человека, – заявляю я. – Где они?

Конруж становится фиолетовым. Он чувствует, что теряет лицо, и его инстинкт самосохранения начинает трезвонить во всю мощь, словно колокольчик стюарда вагона-ресторана перед первым обслуживанием.

– Они подшиты в досье! – говорит он. – Ты думаешь, у меня есть время разыскивать его для тебя?

Тут уж, мои солнечные девочки, ваш милый Сан-А теряет терпение.

– Если у тебя его нет, найди, приятель! – бросаю я ему в лицо. – С этого момента руководство следствием поручено мне!

Я сую полученный мной приказ прямо в нагрудный карман его пиджака.

– Вот свидетельство. Это тебя разгрузит от чрезмерной занятости.

Он желтеет. Отяжелевшим жестом он достает официальную бумажку и начинает ее изучать.

– Прочтешь на свежую голову! – советую я. – Дело не терпит отлагательства. Для начала мне нужны показания садовника – и живо!

И тут же я оказываюсь в полыхающем зареве. Я почти ничего не вижу. Меня ослепляют вспышки фотоаппаратов.

Я рассекаю толпу. Берю прилип ко мне, чтобы попасть в кадр. Он даже снял шляпу, дабы избежать тени на своей величественной физиономии.

– Я не всегда согласен с твоими методами, – шепчет он, – однако должен тебе сказать, парень, что ты сейчас доставил мне удовольствие, так как я терпеть не могу Конружа.