Некоторое время мы молчим.

– Знаешь, что нам следовало бы сделать, ма? Отправиться провести последнюю неделю на Лазурном берегу. Укладываем чемоданы – и завтра ты просыпаешься у Средиземного моря.

– Как захочешь, сынок.

Конечно, я знаю, что она предпочла бы остаться здесь. Атмосфера старой «Сторожевой башни» ей по душе. Она в окружении людей своего возраста, и все всегда вместе.

Играют в рами, затем снова рами. Игра идет на скромные подарки, которые покупают в «Парижском изяществе», где продают также и разные фривольные штучки. У меня уже собралось два кольца для салфеток из настоящего белого дерева, четыре брелока, ручка, в которой можно увидеть мэрию, старую башню, мельницу и церковь Сен-Тюрлюрю, и шесть галстуков, на самом красивом из которых изображена лошадиная голова на красно-фасолевом фоне.

Какое-то мгновение я испытываю нерешительность. Мне приходится выбирать между одолевающей меня скукой, граничащей с неврастенией, и желанием доставить удовольствие маме. Потом я думаю про себя, что, поскольку мы не расстаемся, ее счастье останется неизменным и что средиземноморское солнце не испортит картину нашего отдыха.

Из-за этого гнилого лета мы выглядим такими же загорелыми, как таблетки аспирина. Загоревшим кажется один только инспектор, потому что он недавно перенес желтуху.

– Ну что, едем, мама?

– Едем, – говорит она, силясь придать жизнерадостность своему голосу.

Она слегка шмыгает носом, что у нее является признаком беспокойства.

– Что скажет мадам Ригоден?

Это хозяйка гостиницы.

– Я ей объясню, что мне позвонили из Парижа и отзывают по срочному делу. Не беспокойся. Если она будет слишком недовольна, я ей уплачу неустойку.

Успокоившись, мама поднимается наверх, чтобы упаковать чемоданы. Я решаюсь атаковать хозяйку. Это достаточно крупная дама, ее грудь похожа на две тыквы в мешке. Она укладывает ее на прилавок или при ходьбе отклоняется назад, чтобы под ее тяжестью не опрокинуться вперед.