Когда я вхожу в столовую, она ведет подсчет, длинный, как рулон туалетной бумаги. Ее муж, кухонных дел мастер, стоит рядом и наблюдает. Я не осмеливаюсь их беспокоить в этот ответственный момент и сажусь в углу. Служанка надраивает произведение искусства из гипса, представляющее собой громадного волкодава со свисающим языком. Это украшение номер один раздаточного столика.
Служанка еще более безобразна, чем произведение искусства. Это бледная рыжая баба с прямыми жесткими волосами. Она старая, плоская и недалекая. Откровенно говоря, меня здесь не балуют. Вот уже две недели, мои милые красавицы, ваш друг Сан-Антонио вынужден соблюдать целомудрие.
Это уже многовато. Я-то не привык изображать из себя аскета. Я не располагаю достаточным запасом прочности, чтобы позволить себе столь продолжительное воздержание.
В состоянии, в котором я нахожусь, мне не следовало бы даже доверять пасти стадо коз! Пастушье время могло бы стать моим временем!
Служанка наклоняется, чтобы подобрать с полу булавку (она читала «Жизнь Ротшильдов» в издании «Созвездие»
– О чем задумались, дружище?
На меня обрушивается тяжелая лапа, едва не разносящая вдребезги мою ключицу.
Я оборачиваюсь и обнаруживаю отставного унтер-офицера. Он лысый, багровый, с кошачьими усами, утиным носом и маленькими глазками, похожими на башмачные кнопки. Это бонвиван, его особая примета – отсутствие раскатистого "р".
– Предаюсь сладостным мечтам, – говорю я. Его брови, напоминающие козырек кепи, сходятся. Несмотря на его плешивость, он все равно узколоб. За сорок лет ношения форменной фуражки ему совсем отшибло мозги.
– А меня мучает мочевой пузырь. Каждого из нас что-нибудь да беспокоит.
Он хватает лежащую газету и читает заголовки.
– По-прежнему ничего нового по поводу убийства кандидата в депутаты от Белькомб-на-Му, – скептически замечает он.
Я молчу. В его голосе слышится что-то едкое и провоцирующее. Ой знает, кто я, и не скрывает от меня, что считает нынешних полицейских салонными шаркунами. Поэтому я предчувствую новые сарказмы и готовлюсь им противостоять.