Обхватив за плечи, я ввел ее в комнату. Противоположные двери вели на балкон. Комната была обставлена скромно, как жилище бедняка: несколько жестких стульев, узкая железная кровать, карточный столик, несколько циновок. Единственной декоративной деталью была бабочка из красной жатой бумаги, натянутой на основу из деревянных реек. Она была величиной со свою хозяйку и свисала на шнуре с вбитого посреди потолка крюка, медленно поворачиваясь вокруг своей оси.

Девушка села на одну из лежащих на полу циновок и устремила взгляд на бумажную бабочку. Прикрыв ноги длинной полотняной хламидой, казалось, составлявшей весь ее гардероб, она без особого успеха попыталась принять позу лотоса.

— Это ты сделала бабочку, Дорис?

Она покачала головой.

— Нет, я не умею делать такие вещи. Это декорация с моего выпускного бала. Маме пришло в голову повесить ее здесь. Я ее ненавижу! — создавалось впечатление, что ее ломкий тихий голос не совпадает с движениями губ. — Я плохо себя чувствую...

Я опустился рядом с ней на одно колено.

— Что ты принимала?

— Только несколько таблеток от нервов. Они помогают мне медитировать. Она снова принялась возиться со своими ногами, пытаясь зафиксировать их в нужном положении. Ступни ее были грязны.

— Что это за таблетки?

— Такие красные. Только две... Все потому, что со вчерашнего дня у меня маковой росинки во рту не было. Фред говорил, что принесет мне из дому что-нибудь поесть, но, наверное, его мама ему не разрешила. Она меня не любит... хочет, чтобы Фред принадлежал ей одной, — помолчав, она добавила все тем же тихим и ласковым голосом: — Пусть провалится ко всем чертям, где ей и место.

— Но ведь у тебя самой есть мать, Дорис...

Она оставила в покое свои ступни и села, вытянув ноги и прикрыв их своей хламидой.

— Ну и что с того?

— Если тебе нужна еда или помощь, почему ты не попросишь у нее?