— Но ведь вы сказали, что она в госпитале...

— Да, она пошла на работу.

— Так откуда же она узнает?

— Не знаю, откуда, но она всегда обо всем узнает. Может, как-то вытаскивает это из меня, что ли... Это вредно для меня, вредно для моих нервов... — он кокетливо хохотнул. — А у вас, мистер, нет еще глоточка того теннессийского виски?

Я показал ему вторую бутылку. Когда он протянул к ней руку, я убрал бутылку так, что он не мог до нее дотянуться.

— Пойдем наверх, Джерри. А потом я оставлю ее тебе, — я сунул бутылку обратно в карман.

— Я даже не знаю...

Он глянул вверх вдоль лестницы так, словно его жена могла нас подслушивать. Разумеется, это было невозможно, но ее невидимое присутствие, казалось заполняло собой весь дом. Джерри весь дрожал от страха перед ней, а может, от желания получить виски.

Искушение победило. Он включил свет и проводил меня на лестницу. Второй этаж был в еще более запущенном состоянии, чем первый. Старые рваные обои почти выцвели. На полу я насчитал несколько выбоин. В двери, ведущей в одну из комнат, недоставало доски, ее заменяла крышка картонной коробки.

Я видывал и худшие жилища в трущобах и городских предместьях: норы, выглядевшие так, словно в них происходил бой пехотинцев. Разрушение в доме Джонсонов не бросалось в глаза настолько ярко. Но внезапно мне показалось возможным, что этот дом был источником преступления: быть может, Фред украл картину в надежде поправить таким образом условия своей жизни...

Я начал сочувствовать Фреду. Трудно возвращаться в этот дом из резиденции Баймееров или из музея.

Джонсон открыл дверь, в которой не хватало дощечки, и зажег лампу, свисающую с потолка на шнуре.

— Это комната Фреда.

Стояла в комнате узкая железная койка, прикрытая солдатским одеялом, письменный стол, кресло с прорванным сидением и этажерка, забитая книгами. В углу, возле завешенного окна, я увидел старый кухонный стол, заваленный всевозможными инструментами: молотками разного размера, ножницами, напильниками, иглами и нитками, баночками с краской и клеем.