Не имею возможности говорить от имени всей четверки, но скажу о себе. Помню, в "Комсомолке" было собрание (такие проводились тогда повсюду), на котором в присутствии кураторов из двух ЦК (партии и комсомола) открытым голосованием следовало поддержать политику партии и правительства: кто "за", "против", "воздержался"? В первом туре я руку не поднял, уверенный в том, что никто меня не заметит. Зато во втором туре решился: "Кто против?" - и вдруг увидел пристальный взгляд Бориса Панкина, сидящего визави на противоположном конце нашего Голубого зала. Борис, вероятно, увидел меня и почувствовал мое настроение, а потому печально покачал головой. Мол, Валерий, не надо, ты и мне навредишь. Руку я и на этот раз не поднял, то есть "не засветился". Могу предположить, что вся наша четверка в принципе вела себя весь минувший год ровно на столько, на сколько нужно было, чтобы нас пустила к себе итальянская сторона и чтобы выпустила советская. Таков, по крайней мере, мой расклад, а уж как было на самом деле, надо искать ответ в других архивах. Но что я точно знаю: две творческие организации поставили где-то "галочку", отчитываясь перед кем-то в выполненном мероприятии. А мы в итоге получили "за красивые глаза" (сегодня эту формулу заменили на жаргонное и неприятно звучащее слово "халява", из-за чего, в сущности, ничего не меняется) блистательную поездку в Италию на двенадцать дней по маршруту: Рим, Флоренция, Милан, Венеция и целый день в Вероне, проведенный в обществе помирившихся наконец потомков Монтекки и Капулетти.

Итак, "ИЛ-62", постояв несколько минут "под парами" (с работающими турбинами), своим ходом пошел на взлетную полосу. Зажглись надпи-си: "Пристегните ремни!" и "Просим не курить!", сдублированные по-английски. Стюард (а у нас были две стюардессы и один молодой человек) сообщил по внутреннему микрофону, как долго мы будем лететь из Рима в Москву (три с половиной часа), на какой высоте (девять километров), какая температура будет за бортом (минус сорок градусов) и в "Шереметьево" к моменту нашего прилета (плюс шесть градусов), а затем пожелал нам от имени экипажа и персонально командира корабля "счастливого полета и приземления". Было ровно девятнадцать по московскому времени (я привычно посмотрел на часы).