Невыразимо печальны вечерние Помпеи. Молчат руины. Гулко звучат одинокие шаги.

Античный город покинули беспокойные, шумные, пестрые туристы. Не сверкают блицы. Не орут транзисторы.

Тишина… Кривые узкие улочки-переулки, шириной в два шага. Огромные, неровные, горбатые камни мостовой. Стертые, будто смытые с лица земли виллы, палестры, театры. Почти два десятка столетий прошло с тех пор, как потоки раскаленной лавы затопили город, засыпали огненными осколками, пеплом.

Город был сожжен.

Когда бродишь по пустынным развалинам домов Корнелия Руфа или Марка Лукреция, невольно воображение населяет былое. Кажется, что тени детей, женщин мелькают по стенам геникеев. Но живых помпеян нет… Руины. Фрески. Мозаики… Богини вопрошают прекрасного Париса. Геракл свершает свои легендарные подвиги. Ариадна и Вакх кокетничают.

Мифы бессмертны.

Люди погибли в пылающем котле, куца более жутком, нежели блистательная «Гибель Помпеи» кисти Карла Брюллова. Все было проще и страшнее. Вот лежат перед вами раскопанные, чудом уцелевшие, серые обугленные предметы житейского обихода. Домашняя утварь.

Отпечаток человеческого тела, погребенного под толщей вулканического пепла.

Извержение Везувия. Стихийное бедствие. Оно было в начале нашей эры.

Дом Ветгиев. Ряды стройных колонн упираются… в закатное багровое небо.

Застыли беломраморные скамьи гигантского амфитеатра… Весело скачут амуры на резвых, тонконогих лошадях. Несутся колесницы по красному карнизу фригедариума.

Следы ушедшей жизни. Хочешь или не хочешь, неотступно преследует мысль: «Помпеи — каменная метафора ядерного Апокалипсиса».

Черные портики острыми зубцами рассекают огромное алое солнце. Оно катится в сизую мглу заката.