Промахнули по Калужскому еще несколько верст, и он приказал рулевому-Боцману сбавить ход и свернуть с накатанного асфальта вправо на примыкающую грунтовку. Мощный "джип", урча восьмицилиндровым сердцем, съехал на глину и мягко поскакал в низину, в сторону темнеющего леса.

Минут через сорок они уже расположились на лесной полянке над речкой вокруг набиравшего силу костерка, Артист с Боцманом налаживали нехитрые устройства для шашлыка, и вскоре дразнящий ароматный дымок подкопченной баранины поплыл в воздухе.

Они сидели на молодой траве на опушке светлой березовой рощи и молча смотрели на именинника.

-- Начнем, пожалуй! -- на правах старейшины, поднявшись, сказал Перегудов и извлек из старого вещмешка шесть походных армейских алюминиевых кружек.

И все встали, глядя на Трубача.

-- Конечно, Коля, тридцатка -- не деньги, -- продолжил Иван. -- Но тридцать лет -- все-таки возраст. Спасибо, брат, что родился, что воевал с нами рядом, спасибо, что выжил... На первый тост, конечно, положено шампанское... Но мы не дамы. Так что "содвинем бокалы, наполним их разом" добрым медицинским спиртом и выпьем за тебя, чтобы еще столько, столько и полстолька...

И содвинулись, и звякнули кружки, и, выдохнув, выпили они их до дна. И только Пастух, держа пожизненный обет, по такому случаю чуть пригубил за друга.

Глаза у всех смягчились, потеплели, даже, кажется, повлажнели.

-- Амба! -- сказал Пастух. -- Поскольку ты, лейтенант Ухов, у нас сегодня вроде как младшенький, -- не откажи по дружбе. В багажнике под брезентом -- котел с пловом. Еще горячий небось. Тащи его сюда.

-- Есть, капитан! -- улыбнулся Ухов, поднялся во весь свой огромный рост и отправился за пловом. Пастух переглянулся с остальными, и все уставились в широкую медвежью спину Трубача.