Учитывая, что они были выполнены в традициях классической социологии ХIХ в., а работы, написанные Сорокиным в 1920-е годы, уже носили на себе все более резкие отпечатки новых – глубоко кризисных – явлений (правда, имеющих своим источником не столько аналогичные внутритеоретические сдвиги в западной, особенно немецкой, социологии, сколько социально-политические катаклизмы в самой России), можно констатировать, что на рубеже 1910-х – 1920-х годов в сорокинском теоретическом сознании обозначились глубокие трещины, аналогичные разрывам между классической и "неклассической" версиями социологической науки. Вот эти-то теоретические коллизии, обостренные и углубленные жизненной ситуацией Сорокина, вызвали первый, но едва ли не самый глубокий идейно-теоретический кризис молодого автора широко замысленной "Системы социологии", резко оборвавший дальнейшее системотворчество.

Первым признаком весьма серьезного "сдвига" воззрений Сорокина к "кризисному сознанию" стал решительный отказ от идеи прогресса, лежавшей в фундаменте классической социологии, – идеи, которая вызывала у него углублявшиеся сомнения еще до большевистской революции. Для социолога, сперва отдавшего "дань молодости" революционному движению, а затем оказавшегося свидетелем и жертвой "революционной диктатуры", стало, наконец, совершенно очевидным внутреннее родство "идеологии" (если не сказать "религии") Прогресса, в который свято верила российская западнически ориентированная интеллигенция, с одной стороны, и всех форм революционаризма (от умеренно-либеральных до экстремистски-террористических) – с другой. В поисках систематически продуманной альтернативы любым вариантам прогрессизма, не только откровенно революционаристскому, но и расплывчато либеральному, Сорокин приходит к радикальному циклизму, положив его в основание своего мировоззрения и собственной версии социологической теории.