Личный опыт "переживания и изживания" большевистской революции привел Сорокина к убеждению в ее бессмысленности, поскольку сами ее инициаторы пришли в конце концов к осознанию необходимости реставрировать (хотя и под другими названиями) как раз то, с разрушения чего – "до основанья"! – они начинали "мировой пожар". Это ли не фактическое свидетельство объективной "бесцельности" российского революционного цикла, в котором отчетливо обозначились две взаимоисключающие, хотя и предполагающие друг друга, фазы – разрушения и реставрации.

Сорокин-социолог, отличавшийся широчайшим историческим кругозором, не мог не попытаться сопоставить российскую революцию с теми, о которых ему было хорошо известно из обширной западной литературы. А это далеко не одна лишь "Великая французская революция", на которой буквально "зациклились" все российские революционеры (причем, не одной только большевистской ориентации). В ходе постоянных экскурсов в историю, сопровождавших конкретный анализ феномена большевистской революции, Сорокин и натолкнулся на поразившую его сопряженность двух вполне конкретных фактов. С одной стороны, множественности и соответственно разнообразия революций, имевших место в мировой истории, которые тем не менее не противоречили общему выводу о повторяемости этого социального феномена, а с другой – единообразия двух фаз, отчетливо различаемых во всех без исключения революционных циклах: разрушительной и восстановительной ("реставративной").

Согласно Сорокину, структура каждого из таких циклов, фазы которого оказывались "безысходно" замкнутыми друг на друга, исключала возможность представить переход от первой из них ко второй как "линию" или хотя бы "тенденцию" прогресса. Тем менее он считал возможным рассмотрение такого рода циклов в качестве необходимых (или даже важнейших, как считали марксисты) этапов "поступательного развития" человечества в целом.