странствовали за полярный круг на междусоюзные конференции в Шантильи — и никому в

голову не пришла мысль устроить таковые в Барановичах либо в Могилеве (что имело бы

важное значение и в том отношении, что Россия была бы здесь представлена

перворазрядными величинами и ее удельный вес сразу повысился бы). Мелочь эта вообще

характерна для нашего неумения соблюдать достоинство России в переговорах с

иностранцами. Наша история полна парижских, лондонских, венских, берлинских

конференций. Но нет ни одного «Петербургского мира» либо «Московского договора». Даже

после удачной войны мы шли извиняться за свои победы в заграничные столицы вместо

того, чтоб предложить заинтересованным иностранцам явиться к нам!

Мы никогда не умели разговаривать с иностранцами — и в Великую войну не сумели

поставить себя на подобающее место, не сумели использовать наше в сущности очень

выгодное политическое положение. Союзники в нас чрезвычайно нуждались, особенно

первые два года войны. Нашу помощь нам надо было продавать совершенно так же, как они

продавали нам свою.

Прекрасный пример нам дала Италия своим упорным и беззастенчивым торгом перед

вступлением в войну. Политическое чутье всегда было в почете у соплеменников

Макиавелли. Италия сразу же показала своим будущим союзникам, что «возить на себе

воду» она не позволит. И благодаря этому политическому чутью и этой политической воле

удельный, великодержавный вес Италии на междусоюзных конференциях сразу же стал

более высоким, нежели удельный вес России, несмотря на гораздо более скромный размер

«лепты на общесоюзное дело».

Не будем говорить про довоенную французскую цензуру плана нашего

стратегического развертывания. Французы определяли как численность сил нашего С.-З.

фронта, так и сроки его готовности, в результате чего наше наступление в Восточную