На престол седша увенчанна.

Восприимем с радости полные стаканы,

Восплещем громко и руками,

Заскачем весело ногами,

Мы - верные гражданы.

То-то есть прямая царица!

То-то бодра императрица!

- Чьи вирши столь усладительны? - возрадовался Косогоров.

- Того не упомню. С десятых рук переписывал.

И священник, добыв бумажки, отъехал на приход свой - в провинцию. А консисторский чин вирши новые решил в тетрадку перебелить, дабы затем по праздникам распевать их - жене в радость, а детишкам в назидание. Поскреб перо об загривок сивый, через дверь крикнул просителям, что никого более сей день принимать не станет. Начал он первый стих пером выводить и сразу споткнулся на слове "ИМПЕРАТРИКС".

- Нет ли худа тут? - заробел Косогоров. - Слово какое-то звериное. Может, зложелательство в титле этом?

И - заболел. Думал, на печи лежа: "Уж не подослан ли сей Васильев из Тайной канцелярии? Нарочито со словом звериным, чтобы меня, бедного, в сомнение привесть. Может, пока я тут на печке валяюсь, враги-то не дремлют." На службу не ходил, предчуя гоненья и пытки великие. От страха стал водку кушать. Потом в горячке на улицы выбежал и заорал:

- Ведаю за собой "слово и дело" государево! Берите меня.

По законам тогдашним всех, кто "слово и дело" кричал, отводили под арест. Вспомнил тут Косогоров мудрость народную, коя гласила, что доводчику - первый кнут, но было поздно.

Из-под кнута, весь в крови, он показал палачам:

- К слову "императрикс" непричастен! А ведает о нем священник Алексей Васильев, злодейски на титул царицы умысливший.

Взяли из деревни любителя фольклора, стали его пытать.

- Слово "императрикс", - отвечал Васильев, - не мною придумано. А списывал кант у дьяка Савельева из Нерехты.

Послал воевода людей на Нерехту, доставили они ослабшего от страха дьяка Савельева, и тот показал допытчикам, не затаясь: