- Взять и Пантелея Грешилова! - распорядился воевода.

Означенный Грешилов у самого порога пытошной канцелярии не выдержал страха и помер. Всех арестованных по "звериному" слову заковали в железа, повезли в Москву - прямо на Лубянку, где размещалась Тайная канцелярия под командой губернатора Семена Салтыкова, и оный Салтыков, сатрап бывый, отписывал в Санкт-Петербург - "главному инквизитору империи" Ушакову:

".Явилась песня печатна, сочиненна в Гамбурге, в которой в титле ея императорьскаго величества явилось печатано не по форме. И признавается, что она напечатана в Санкт-питербурхе при Наук академи, того ради не соизволите ль, ваше превосходительство, приказать ону в печати свидетельствовать."

Между Костромою и Москвою, между Москвою и Петербургом скакали курьеры. На звериное слово "императрикс" было заведено дело наисекретнейшее!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

".Буттобы", - написал Тредиаковский.

- Будто бы, - произнес поэт вслух, написание проверяя, и хотел уже далее сочинительство продолжить, но его прервали.

Вошла княгиня Троекурова, владелица дома на Первой линии Васильевского острова, в котором проживал бедный поэт, и, подбоченясь, вопрошала жильца могучим басом:

- Ты почто сам с собой разговариваешь? Или порчу на мой дом накликать желаешь? Смотри, я законы всякие знаю!

- Сам с собой говорю, ибо стих требует ясности.

- А ночью зачем эдак-то дерзко вскрикиваешь?

- От радости пиитической, княгинюшка.

- Ты эти радости мне оставь. Не то велю дворне своей тебя бить и на двор более не пущать. Потому как ты мужчина опасный: на службу не ходишь, по ночам, будто крыса, бумагой шуршишь.