Василий Кириллович, губу толстую закусив, смотрел в оконце. А там белым-бело, ярится чухонский морозец, пух да пушок на древесах. Вот завернула на Первую линию карета - никак в Кадетский корпус начальство приехало? Нет, сюда едут. Остановились.

- Матушка-княгинюшка, - сказал Тредиаковский, чтобы от глупой бабы отвязаться, - к вашей милости гости жалуют.

Барон Корф, президент Российской академии наук, волоча по ступеням лисьи шубы, зубами стянул с пальцев перчатку, пошитую из шкур змеиных. Перед важным вельможей неуклюже присела домовладелица; щеки у ней яблоками, брови насурьмлены (еще по старинной моде), и вся она будто слеплена из пышных караваев.

- Хотелось бы видеть, - сказал Корф, - знатного од слагателя и почтенного автора переложений идиллических с Поля Тальмана.

- А таких здесь не водится, - отвечала Троекурова. - Может, в соседнем доме кто и завелся почтенный, только не у меня!

- Как же так? А вот поэт Василий Тредиаковский.

- Он! - сказала княгиня. - Такой содержится.

Корф скинул шубы на руки выездного лакея.

- Не занят ли поэт? - спросил. - Каков он? Горяч?

Княгинюшка пред знатным гостем губы развесила:

- Горяч - верно: уже заговариваться стал. А вот знатности в нем не видится. Исподнее для себя сам в портомойне стирывает.

- Мадам, - отвечал барон учтиво, - все великие люди имеют странности.

Президента академии с поклонами провожали до дверей поэтического убежища. Тредиаковского барон застал за обедом. Поэт из горшка капусты кисленькой зацепит пясткой, голову запрокинет, в рот ему сами падают сочные лохмы.

- Простите, что обеспокоил, - начал Корф любезно (и бедности стараясь не замечать, дабы не оскорбить поэта). - Я хотел бы оказать вам свое внимание. Над чем изволите размышлять?

Корф был известен в Европе как страстный библиофил, знаток философии и музыки скрипичной; дерзкий атеист со склонностью к познанию тайн древней алхимии, он, не в пример другим придворным, благосклонно относился к Тредиаковскому.