въ вечеру 1 марта.

Письмо твое, любезная Гове, привело меня въ немалое замѣшательство. Читая его, говорила я сама въ себѣ, что ни какъ бы не думала того, чтобы должно мнѣ было остерегаться критики писавши къ искреннѣншей моей пріятельницѣ и подругѣ. Но потомъ собравшися съ мыслями увидѣла въ немъ одни только твои острыя и замысловатыя шутки; однакожъ быть такъ; послѣдуя твоему совѣту начну разсматривать сама себя подробно.

Не вижу я въ лицѣ моемъ ни малѣйшей краски, и не чувствую въ сердцѣ никакого трепетанія; по чему и не могу понять, чемъ могла заслужить твои надо мною насмѣшки.

Однакожъ на конецъ не уже ли не возможно безпристрастному человѣку сказать, что нѣкоторые люди кажутся ему предпочтительнѣе прочихъ? Не уже ли можетъ то почесться преступленіемъ, когда даютъ преимущество такимъ людямъ, которые получа отъ чьихъ нибудь родственниковъ чувствительнѣйшую обиду, удерживаютъ справедливой свой гнѣвъ жертвуя онымъ той особѣ? Напримѣръ: не уже ли не позволяется мнѣ сказать, что г. Ловеласъ гораздо предпочтительнѣе г. Сольмса, и что я даю ему въ томъ преимущество? я думаю что сіе можно сказать всегда, не опасаясь ни мало чтобы то могло быть почтено любовью.

Ни за что въ свѣтѣ не хочу я имѣть къ нему то, что можетъ назваться любовью; во перьвыхъ, для того, что весьма дурное имѣю мнѣніе о его нравѣ и поступкахъ, и почитаю великою ошибкою всей нашей фамиліи кромѣ моего бррта, что позволено ему было къ намъ ѣздить лаская себя нѣкоторыми надеждами.