в прозрачном воздухе весны.

А сердце Мэри птицей бьется,

глаза безумием полны.

К груди ребенка прижимая,

несется вдоль по мостовой.

И на ходу в экспресс влетая,

кричит: "Спаси, меня, родной!

Я Марион... Я Мэри... Маша.

Могу из пушки я летать.

Бежим от них.... Я буду ваша,

Я буду с вами выступать!"

А поезд, змейкой извиваясь,

вперед по рельсам все скользит.

К стране Советов приближаясь,

В столицу Красную летит.

И хотя Мэри бежала не "по мостовой", а по шпалам (иначе бы не споткнулась и не грохнулась с "ребенком"), и никаких "спаси меня, родной!" (Это Кнейшиц-то!), а тем более "бежим от них..." и (сразу!) "я буду ваша!" она не кричала,- стихи свидетельствуют, что второй фильм Л. Орловой и Г. Александрова захватил публику с первых же кадров.

В пурпурно-золотом наряде

И в блеске локонов волос,

В чарующем лучистом взгляде

Сиянье солнца разлилось.

Из письма зрителя

17

Трудно представить большую популярность, чем та, которую обрела Л. Орлова после "Цирка". М. Кушниров описывает два, даже три уникальных в этом смысле эпизода.

Первый случился в Ленинграде, где одновременно с концертами Орловой проходили гастроли прославленного тогда МХАТа. После одного из спектаклей трое его корифеев: И. Москвин, его жена А. Тарасова и брат М. Тарханов захватили с собой в машину Александрова, бывшего на спектакле, пока Орлова давала концерт.

Неожиданно в центре Невского мхатовскую "эмку" перехватила милиция и вежливо, как могла только ленинградская милиция, объяснила, что проезд по проспекту временно приостановлен, ибо впереди огромная, перекрывшая Невский, толпа ждет выхода после концерта киноартистки Орловой.