- Иваныч, ты не подумай чего, штука важная. А за то извиняй, дурак я пьяный. Ей-богу, вот, гляди.

Он сунул мне мятую фотографию. На ней была изображена довольно миловидная женщина примерно лет тридцати. Что-то неуловимо знакомое мелькнуло и исчезло, оставив непонятное смутное чувство.

- Это мать Бориса, - пояснил Эдик. - На чердаке нашел, возле трупа того бомжа. А дома у Бориса я не хотел говорить, чтоб, значит, не расстраивался он.

- Ну давай, веди в свою конуру.

В биндюжке стоял верстак, старый, но работающий телевизор и кем-то выброшенный диван. При свете мощной лампы я еще раз разглядел фотографию. Конечно же нос и глаза как у Бориса, а остальное сын, очевидно, унаследовал от отца.

- Ну, рассказывай, - разрешил я Эдику, устраиваясь между диванными пружинами.

Он как-то сразу поскучнел и замялся, но вдруг, обнаглев, выпалил:

- На Западе за сведения платят.

- Эдя, - парировал я мягко, - мы же не на Западе, мы на Востоке. А как чудно я тебя трахнул по черепу, прелесть. Эх, - выдохнул я, привставая.

- Только попробуй еще, - завизжал он, выхватывая разводной ключ. - Я с тобой как с человеком, а ты... Был мент, ментом и остался.

- О-о-о, а откуда такие сведения?

- От верблюда. - Он умолк, как подавился.

- Ну? - Я давно заметил начатую бутылку под верстаком и теперь сделал вид, что нагибаюсь за ней. Это отвлекло его внимание, и через секунду гаечный ключ со свистом влетел в стену, а сантехник, кряхтя от боли, с рукой, взятой мной на излом, отбивал лбом поклоны.

- Видишь, Эдинька, что бывает, когда не слушают старших? Что ты хотел сказать дяденьке?

- Мент поганый, - просипел он и взвизгнул от боли. - Отпусти, все расскажу.

- И дядю Костю не шарахнешь тупым твердым предметом по голове?

- Не шарахну.

- И будешь сидеть тихо и скромно? Как девушка на выданье?