Женщина лет тридцати пяти подошла минут через десять. Была она черноглаза, красива и чем-то походила на Чурсину. Я сразу понял, что это и есть сестра Федора, а с самим Федором что-то случилось.

- Дайте сигарету, - хрипловато попросила она.

- Пожалуйста. Вы - Евдокия?

- Да. А вы - Константин?

- Да.

- Опоздал ты, Константин. Федя пропал.

- Но он мне сам назначил...

- Я знаю. Я тебя не виню. Направо дом с синей крышей, видишь? Я там живу с двумя детьми. Когда стемнеет, подходи. Собаки нет. Давай свое барахло.

Что-то господин Гончаров стал стареть, появилась сентиментальность. Твердый ком застрял в горле. К чему бы это? Не хватало еще и разреветься. Я смотрел, как удаляется сильная женщина, горем, как дубиной, переломленная пополам. Противно и тоскливо завыло в ушах, словно десяток взбесившихся волынок устроили в моей голове перепляс.

- Эх-хе, старые знакомые, - закряхтел подошедший старичок, пытаясь втиснуть узкий зад между мной и урной.

- Старые, Альберт, старые, - даже не удивился я.

- Какими же ветрами в наши пенаты?

- Горькими. Подгони тачку, поедем куда-нибудь.

- Куда?

- Куда глаза глядят.

- Тогда знаю. Чего-нибудь возьмем?

- По дороге.

На старой дребезжащей "Волге" мы приехали на берег Катуни. Эйнштейн ни о чем не расспрашивал, видимо понимая мое состояние. Молча разделал рыбеху, молча налил два стакана.

- Давай-ка, Константин, за Федора!

- Давай, Альберт, за Федора... Постой, а ты откуда знаешь?

- Слухами земля полнится. Говорят, мужик хороший был, незлобивый. Сестра его Евдокия куда как покруче будет.

- А кто его мог...

- Нет, Константин, этого не знаю. Там у них свои дела. На золоте да на крови замешенные. Нам, привокзальным бомжам, этого знать не надо. Дальше небо покоптим.